Участок, которого не было в день «преступления»

Как земля стоимостью около пяти миллионов рублей превратилась в ущерб почти на сорок шесть миллионов — и почему защита говорит о признаках фабрикации уголовного дела

В уголовном деле иногда всё решает не признание. Не свидетель. Не отпечаток. Не запись разговора.

Иногда всё решает цифра.

В деле Геннадия Соловьёва и Дмитрия Ферафонтова эта цифра — почти 45,6 миллиона рублей. Именно такой ущерб, по материалам защиты, следствие положило в основу обвинения по делу о мошенничестве в особо крупном размере.

Но есть другая цифра — 5 268 206 рублей. Так, согласно позиции защиты, судебная землеустроительная экспертиза оценила спорный земельный участок на дату предполагаемого хищения.

Разница — почти в девять раз.

Именно вокруг этой разницы, а также вокруг роли второго обвиняемого, процессуальных сроков, неразрешённых ходатайств защиты и оценки обычной хозяйственной деятельности как уголовной схемы, сегодня выстраивается один из ключевых вопросов по делу: расследовалось ли реальное преступление — или материалы гражданско-правовых и хозяйственных отношений были искусственно подогнаны под тяжёлую уголовную квалификацию?

Ответ на этот вопрос должен дать суд. Но документы, на которые ссылается защита, уже сейчас требуют отдельной проверки надзорными органами.

Земля, которая стала «дороже» после даты предполагаемого хищения

История начинается с земельного участка сельскохозяйственного назначения на окраине Ульяновска, рядом с Ишеевским кладбищем.

По материалам защиты, договор купли-продажи исходного участка с кадастровым номером 73:19:080201:28 был заключён 24 января 2022 года. Регистрация перехода права состоялась 1 февраля 2022 года.

Именно эту дату защита связывает с моментом окончания предполагаемого преступления, если следовать логике самого обвинения: право на участок было зарегистрировано, сделка завершена.

На этот момент участок, как утверждается в документах защиты, имел вид разрешённого использования «для сельскохозяйственного производства». То есть речь шла не о коттеджной застройке, не о жилом квартале и не о земле под индивидуальное жилищное строительство, а о сельхозземле.

По судебной землеустроительной экспертизе, на которую ссылается защита, рыночная стоимость этого объекта на дату предполагаемого хищения составила 5 268 206 рублей.

Однако в обвинении, как утверждает сторона защиты, фигурирует иной размер ущерба — 45 579 531 рубль.

Возникает главный вопрос: откуда взялась эта сумма?

По версии защиты, следствие фактически оценивало уже не тот объект, который существовал на дату предполагаемого преступления, а два участка, образованные позднее — после раздела исходной земли.

Раздел, согласно материалам защиты, состоялся 5 марта 2022 года. Новые участки получили кадастровые номера 73:19:080201:141 и 73:19:080201:142.

То есть, если принять позицию защиты, в расчёт ущерба попали объекты, которых 1 февраля 2022 года ещё не существовало.

Именно здесь обычный спор о стоимости земли превращается в вопрос о методологии обвинения. Если предмет предполагаемого хищения — исходный сельскохозяйственный участок на дату регистрации сделки, почему ущерб исчислялся исходя из характеристик объектов, появившихся позже? Почему оценочная модель стала учитывать потенциал, которого у земли на тот момент, по мнению защиты, не было?

На практике такая арифметика меняет не только сумму. Она меняет тяжесть обвинения, общественное восприятие дела и процессуальное положение обвиняемых.

«Так был поставлен вопрос следователя»

Особое значение защита придаёт допросу эксперта от 12 января 2026 года.

По материалам защиты, эксперт пояснил, что отнесение земли к той или иной категории не входило в предмет его исследования. Более того, оценка одного из образованных участков как зоны Ж1, то есть территории, связанной с жилой застройкой, появилась потому, что именно так был поставлен вопрос следователя.

Эта деталь выглядит принципиальной.

Если статус земли не изменился, но изменился вопрос, заданный эксперту, то возникает риск, что итоговая оценка была сформирована не объективными характеристиками объекта, а рамкой, заранее заданной следствием.

Иными словами, следователь мог не просто собирать доказательства, а направлять экспертизу к нужному обвинению результату.

Именно поэтому защита настаивает: обычные документы хозяйственной деятельности, сделки с землёй, бизнес-планы, инвестиционные намерения и последующий раздел участка могли быть не исследованы в их реальном экономическом и правовом контексте, а интерпретированы таким образом, чтобы сложилась картина тяжкого преступления с особо крупным ущербом.

Такой подход, если он подтвердится, означает уже не ошибку оценки, а признаки искусственного конструирования уголовного дела.

Сельхозземля рядом с кладбищем

Документы, приведённые защитой, расшатывают версию о «дорогом» жилищном потенциале земли.

В ходатайствах есть ссылка на ответ министра имущественных отношений Ульяновской области от 10 сентября 2025 года. В нём, по данным защиты, указано, что два участка, образованные после раздела, имеют вид разрешённого использования «для сельскохозяйственного производства».

Там же говорится, что по проектным материалам они расположены за границами населённых пунктов, на землях сельскохозяйственного назначения.

Есть и ещё одно обстоятельство, которое трудно игнорировать: рядом находится кладбище.

По версии защиты, участки расположены в зоне, где перевод под индивидуальное жилищное строительство невозможен или как минимум существенно ограничен из-за санитарных требований, отсутствия инженерной, транспортной и социальной инфраструктуры.

Защита также ссылается на позицию специалиста-эколога Левитаса Л.М. По его мнению, смена сельскохозяйственного использования на ИЖС невозможна из-за санитарной зоны кладбища, составляющей не менее одного километра.

24 мая 2026 года адвокат Виталий Полянский обратился к прокурору Ульяновской области по вопросу исполнения земельного законодательства. В обращении, как следует из материалов защиты, указано, что санитарно-защитная зона крупнейшего в Ульяновской области кладбища в северной части Ульяновска не установлена нормативным актом уполномоченного органа.

Ранее обращение направлялось в Роспотребнадзор, однако ведомство, по данным защиты, ответило, что меры не будут приниматься, пока не обратится правообладатель участка.

Получается правовой парадокс.

Для целей уголовного обвинения земля фактически приобретает дорогой потенциал жилищной застройки. Но для градостроительной реальности она остаётся сельскохозяйственной землёй рядом с кладбищем, без инфраструктуры и с серьёзными санитарными ограничениями.

Если эти обстоятельства подтвердятся, возникнет вопрос: почему следствие выбрало именно ту оценочную модель, которая резко увеличивала размер ущерба и усиливала обвинение?

Хозяйственная деятельность или уголовная схема?

Ключевой вопрос дела шире, чем стоимость одного участка.

Защита утверждает: следствие фактически взяло материалы обычной хозяйственной деятельности ООО «Агрофирма Астрон-Агро» — договоры, бизнес-планы, инвестиционные документы, земельные отношения, управленческие решения — и стало рассматривать их не как элементы предпринимательской деятельности, а как признаки заранее спланированного преступления.

Именно в этом защита видит признаки фабрикации дела.

Не в том смысле, что документы были обязательно подделаны, — это отдельный вопрос, который должны проверять компетентные органы. А в том, что правовая оценка могла быть изначально задана обвинительной логикой: сначала выбирается версия о мошенничестве, затем под неё подгоняются факты, цифры, экспертизы и роли участников.

В такой конструкции любой хозяйственный документ начинает работать против фигурантов.

Бизнес-план — уже не план развития предприятия, а элемент умысла.

Получение земли под сельхозпроект — не хозяйственная необходимость, а способ хищения.

Должность директора — не управленческая функция, а доказательство участия в группе.

Подпись под документом — не формальность корпоративного оборота, а якобы подтверждение преступного сговора.

Именно эта логика, по мнению защиты, превращает экономический спор и административно-хозяйственные отношения в тяжёлое уголовное дело.

Опасность такого подхода очевидна: если следствие не доказывает преступный умысел, а переименовывает обычные действия в преступные, уголовный процесс становится не механизмом установления истины, а инструментом статистики раскрываемости.

Ферафонтов: соучастник или удобная фигура для «группы лиц»?

Вторая важная линия дела — роль Дмитрия Ферафонтова.

Если в обвинении появляется «группа лиц по предварительному сговору», дело становится тяжелее. Формулировки — жёстче. Процессуальные риски — выше. Общественное восприятие — однозначнее.

Но документы защиты рисуют иную картину.

Ферафонтов, как указывает защита, стал директором ООО «Агрофирма Астрон-Агро» только в 2019 году. При этом, по версии обвинения, умысел у Геннадия Соловьёва возник ещё в 2017 году.

Отсюда простой вопрос: если предполагаемый план появился за два года до назначения Ферафонтова директором, когда именно и какими действиями он вошёл в этот предполагаемый сговор?

Защита утверждает: в деле нет убедительного ответа.

Соловьёв, согласно материалам защиты, отрицал сговор и заявлял, что действовал единолично. Ферафонтов настаивает, что был номинальным руководителем, не знал о преступных намерениях, не вникал в детали инвестиционного проекта и доверял словам Соловьёва о законности происходящего.

Ни один из свидетелей, на которых ссылается защита, не подтверждает предварительный сговор Ферафонтова с Соловьёвым. Напротив, по версии защиты, свидетели описывают Ферафонтова как номинального директора, не вовлечённого в детали сделок.

Сделки, по их показаниям, инициировал Соловьёв через родственников и знакомых.

Есть должность. Есть подпись. Но где умысел? Где выгода? Где конкретные действия, без которых невозможно соучастие?

По документам защиты, Ферафонтов не получал дохода от сделок с землёй. Прибыль ООО «Агрофирма Астрон-Агро» не распределялась, дивиденды не выплачивались, а сам Ферафонтов получал заработную плату за производственную деятельность компании.

Если эти данные соответствуют материалам дела, обвинение против Ферафонтова действительно может выглядеть как попытка расширить круг фигурантов для придания делу более тяжёлой конструкции.

Арбитраж уже видел хозяйственную реальность

Есть ещё один важный блок документов — арбитражные судебные акты.

В решении Арбитражного суда Ульяновской области от 24 февраля 2025 года по делу № А72-13239/2024, на которое ссылается защита, уже исследовалась хозяйственная деятельность ООО «Агрофирма Астрон-Агро».

Суд указал, что компания занималась сельскохозяйственной деятельностью, имела бизнес-план, получала землю под выращивание сельхозкультур и несла реальные затраты.

В решении прямо отмечено:

«Основным видом деятельности Общества является выращивание зерновых, зернобобовых культур и семян масличных культур».

В этом же судебном акте говорится, что бизнес-план предусматривал создание сельскохозяйственного предприятия, а для его реализации обществу требовались земли сельхозназначения общей площадью до 30 000 гектаров. Фактически, как следует из решения, компании предоставили значительно меньше — около 6 370 гектаров.

Суд также зафиксировал, что по итогам 2023 года общество отчиталось о капитальных вложениях на 91,74 млн рублей, а проверкой были подтверждены затраты более чем на 66,5 млн рублей.

Эти обстоятельства важны не сами по себе, а в контексте уголовного дела.

Если независимый арбитражный суд уже установил наличие реальной сельскохозяйственной деятельности, бизнес-плана, затрат и производственной логики, то следствие должно было объяснить, почему эти же обстоятельства в уголовном деле превращаются в элементы мошеннической схемы.

Без такого объяснения возникает ощущение, что хозяйственная реальность была проигнорирована, а из массива документов выбраны только те фрагменты, которые помогают построить обвинение.

Ранее Ферафонтова уже признавали неосведомлённым

Отдельного внимания заслуживает приговор Ленинского районного суда города Ульяновска от 3 ноября 2023 года по аналогичному делу.

По данным защиты, в этом судебном акте Ферафонтов уже признавался неосведомлённым о преступных намерениях Соловьёва.

Теперь, в новом деле, следствие, как считает защита, без появления принципиально новых доказательств пришло к противоположному выводу: Ферафонтов якобы знал о преступных действиях Соловьёва и вступил с ним в сговор.

Это не спор о нюансах.

Это вопрос о пределах уголовного обвинения и о допустимости повторной переоценки уже установленных обстоятельств без убедительной доказательной базы.

Если человек ранее был признан неосведомлённым о преступных намерениях другого лица, следствие в новом деле должно показать, какие именно новые факты позволяют сделать противоположный вывод.

Иначе возникает риск, что роль Ферафонтова была не доказана, а сконструирована.

Процессуальная сторона: дело спотыкается о собственные сроки

Третья линия — процессуальная.

На первый взгляд она сухая: сроки следствия, ходатайства, обвинительное заключение, статьи УПК. Но именно здесь уголовное дело либо остаётся правосудием, либо превращается в движение бумаги по заранее выбранному маршруту.

21 мая 2026 года защита подала в Ленинский районный суд Ульяновска ходатайство о проведении предварительных слушаний. Цель — поставить вопрос о возвращении дела прокурору.

Причина — обвинительное заключение, которое, по мнению защиты, составлено с нарушениями, препятствующими суду вынести законный и обоснованный приговор.

Первый довод касается сроков следствия.

30 декабря 2025 года срок предварительного следствия был продлён до 20 января 2026 года. Затем, после отказа в дополнительных следственных действиях и отмены этого отказа, руководитель следственного органа вынес постановление о возвращении дела для дополнительного расследования, возобновлении производства и установлении нового срока.

Защита считает такую конструкцию незаконной.

Дело, по её позиции, не приостанавливалось и не прекращалось. Следовательно, его нельзя было «возобновить».

Из этого защита делает вывод: все следственные и процессуальные действия после 20 января 2026 года, включая обвинительное заключение от 8 мая 2026 года, являются незаконными.

Если этот довод подтвердится, под вопросом окажется не отдельная бумага, а вся последующая процессуальная конструкция дела.

Ходатайства, которые исчезают

Второй довод защиты касается права на защиту.

20 апреля 2026 года защита просила, среди прочего, назначить экологическую судебную экспертизу. Но в постановлении следователя, как утверждает защита, этот довод не получил мотивированного ответа.

Не формального ответа. Не строки в документе. А именно мотивированного процессуального решения.

27 апреля Геннадий Соловьёв заявил ходатайство о признании эколога Левитаса Л.М. специалистом по делу. По версии защиты, это ходатайство вообще не было разрешено: не удовлетворено, не отклонено, не объяснено.

Оно просто исчезло в тишине.

Третий довод — обвинительное заключение.

Защита утверждает, что следствие не включило в него свидетелей и специалиста защиты, хотя соответствующее ходатайство с анкетными данными и адресами было заявлено при ознакомлении с материалами дела.

Это не техническая ошибка.

Свидетель защиты, не включённый в обвинительное заключение, — это не потерянная строка. Это голос, который может не прозвучать вовремя. Это версия событий, которую могут оставить за пределами судебного рассмотрения.

В уголовном процессе защита не должна быть декорацией. Она имеет право заявлять экспертов и специалистов, просить исследования, добиваться вызова свидетелей и получать мотивированные ответы.

Если же ходатайства игнорируются, а свидетели защиты исчезают из обвинительного заключения, возникает вопрос уже не только о качестве следствия, но и о соблюдении базовых гарантий справедливого суда.

Указания прокурора: исполнены или проигнорированы?

Защита также указывает, что следствие фактически проигнорировало письменные указания прокурора, данные 10 марта 2026 года при возвращении дела на дополнительное расследование.

Если это подтвердится, вопрос должен быть адресован уже не только следствию, но и прокурорскому надзору.

Прокурорские указания при возвращении дела на дополнительное расследование существуют не для формальности. Они должны исправлять нарушения, устранять пробелы и предотвращать направление в суд процессуально дефектного дела.

Если же указания были даны, но не исполнены, а дело всё равно дошло до обвинительного заключения, это может свидетельствовать о более глубокой проблеме: система не проверяла качество обвинения, а помогала ему дойти до суда.

Статистика раскрываемости вместо доказывания?

Самый чувствительный вопрос в этой истории — возможная мотивация должностных лиц.

Защита фактически говорит о признаках фабрикации дела ради показателей раскрываемости. Такая версия требует проверки и не может утверждаться как установленный факт без решения компетентных органов.

Но основания для вопросов действительно есть.

Если ущерб увеличивается почти в девять раз за счёт спорной оценочной модели; если в расчёт включаются участки, которых на дату предполагаемого хищения не существовало; если сельхозземля рядом с кладбищем фактически оценивается через призму потенциальной жилой застройки; если номинальный директор без доказанной выгоды и подтверждённого умысла превращается в соучастника; если хозяйственные документы начинают трактоваться исключительно как элементы преступной схемы; если ходатайства защиты не получают мотивированных ответов, — всё это в совокупности выглядит не как нейтральное расследование, а как движение к заранее нужному обвинительному результату.

Именно так, по мнению защиты, обычная хозяйственная деятельность могла быть подогнана под уголовное дело.

Не факты привели следствие к обвинению, а обвинительная версия могла начать определять, какие факты считать значимыми, как формулировать вопросы эксперту, кого записывать в соучастники и какую сумму ущерба предъявлять.

Это и есть главная опасность дела.

Потому что уголовный процесс не должен быть процессом подгонки. Он должен быть процессом доказывания.

Почему это важно не только для Соловьёва и Ферафонтова

Это дело не только о двух обвиняемых.

Оно о границе между уголовным преследованием и криминализацией хозяйственной деятельности.

Здесь несколько узлов.

Первый — оценка земли. По версии защиты, было около 5,3 млн рублей по экспертизе на дату предполагаемого хищения. В обвинении стало почти 45,6 млн рублей.

Второй — статус участка. По документам защиты, земля имела сельскохозяйственное назначение, находилась рядом с кладбищем, имела санитарные ограничения и не обладала необходимой инфраструктурой для жилищной застройки.

Третий — роль Ферафонтова. Защита указывает на отсутствие доказанной выгоды, подтверждённого сговора и конкретных действий, образующих соучастие.

Четвёртый — хозяйственная деятельность. Арбитражный суд уже фиксировал реальную сельскохозяйственную деятельность компании, бизнес-план, капитальные вложения и подтверждённые затраты.

Пятый — процедура. Защита говорит о спорных сроках, неразрешённых ходатайствах, невключённых свидетелях и сомнительной законности обвинительного заключения.

Это не означает, что Соловьёв или Ферафонтов невиновны. Виновность или невиновность устанавливает только суд.

Но это означает, что дело требует внимательной проверки: получили ли обвиняемые то, что закон обещает каждому — презумпцию невиновности, справедливую процедуру, мотивированные решения и реальную возможность защищаться?

Что должны проверить надзорные органы

Эта история требует проверки на федеральном уровне.

Генеральная прокуратура РФ, Следственный комитет РФ, ФСБ России, Уполномоченный по правам человека и Совет при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека должны проверить не выводы защиты, а факты, на которые она ссылается.

Первое. Размер ущерба.

Почему сумма выросла с 5 268 206 рублей до 45 579 531 рубля? Почему в расчёт могли попасть участки, образованные после даты, которую защита связывает с окончанием предполагаемого преступления?

Второе. Оценочная модель.

Почему при расчёте использовалась логика потенциального ИЖС, если документы указывают на сельскохозяйственный вид разрешённого использования, расположение рядом с кладбищем, санитарные ограничения и отсутствие инфраструктуры?

Третье. Постановка вопросов эксперту.

Соответствовали ли вопросы следователя реальному правовому статусу земли? Не была ли экспертиза направлена на получение заранее нужного результата?

Четвёртое. Хозяйственная деятельность.

Почему обстоятельства, которые арбитражный суд оценивал как признаки реального сельскохозяйственного проекта, в уголовном деле могли быть истолкованы как элементы мошеннической схемы?

Пятое. Роль Ферафонтова.

Есть ли в деле конкретные доказательства его умысла, выгоды, осведомлённости и действий, образующих соучастие? Или обвинение держится на должности, подписи и предположении?

Шестое. Сроки следствия.

Были ли законными процессуальные действия после 20 января 2026 года? Правомерно ли составлено обвинительное заключение от 8 мая 2026 года?

Седьмое. Право на защиту.

Почему свидетели и специалист защиты, по её версии, не были включены в обвинительное заключение? Почему ходатайство о специалисте-экологе и вопрос об экологической экспертизе не получили полноценного процессуального разрешения?

Восьмое. Прокурорский надзор.

Исполнены ли письменные указания прокурора после возвращения дела на дополнительное расследование? Если нет, почему прокурорский надзор не предотвратил дальнейшее движение дела в спорной процессуальной форме?

Девятое. Возможная заинтересованность должностных лиц.

Есть ли признаки искусственного усиления обвинения через завышение ущерба, расширение круга соучастников и трактовку хозяйственных документов как доказательств преступления? Есть ли основания проверять версию о возможной организации заведомо незаконного уголовного преследования?

Вместо послесловия

В этой истории одна формулировка меняет цену земли.

Один вопрос эксперту может превратить сельхозучасток рядом с кладбищем в актив с многомиллионным жилищным потенциалом.

Одна должность может стать заменой доказательствам умысла.

Одна подпись — доказательством сговора.

Одно неразрешённое ходатайство — лишить защиту важного голоса.

А потом всё это называют уголовным процессом.

Но уголовный процесс не должен быть способом подгонки реальности под отчётность. Он не должен превращать хозяйственную деятельность в преступление только потому, что так удобнее для обвинительной статистики.

Дело Соловьёва и Ферафонтова должно быть проверено внимательно, независимо и публично — пока вопрос ещё звучит как вопрос, а не как позднее сожаление о том, что его вовремя не задали.